Розовая безрукавка с кружевными планками


Александр Бек. Волоколамское шоссе

----------------------------------------------------------------------- Киев, "Радянська школа", 1989. OCR & spellcheck by HarryFan, 8 May 2001 -----------------------------------------------------------------------

ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ

1. ЧЕЛОВЕК, У КОТОРОГО НЕТ ФАМИЛИИ

В этой книге я всего лишь добросовестный и прилежный писец. Вот ее история. - Нет, - резко сказал Баурджан Момыш-Улы, - я ничего вам не расскажу. Я не терплю тех, кто пишет о войне с чужих рассказов. - Почему? Он ответил вопросом: - Знаете ли вы, что такое любовь? - Знаю. - До войны я тоже считал, что знаю. Я любил женщину, я испытал страсть, но это ничто в сравнении с любовью, которая возникает в бою. На войне, в бою, рождается самая сильная любовь и самая сильная ненависть, о которой люди, этого не пережившие, не имеют представления. А понимаете ли вы, что такое внутренняя борьба, что такое совесть? - Понимаю, - менее уверенно ответил я. - Нет, вы этого не понимаете. Вы не знаете, как дерутся, борются два чувства: страх и совесть. Самые свирепые звери не способны так жестоко бороться, как эти два чувства. Вам известна совесть труженика, совесть мужа, но вы не знаете совести солдата. Вы бросали когда-нибудь гранату во вражеский блиндаж? - Нет. - Тогда как же вы будете писать о совести? Боец наступает вместе с ротой, в него бьют из пулеметов, рядом падают товарищи, а он ползет и ползет. Проходит час - шестьдесят минут. В минуте шестьдесят секунд, и каждую секунду его могут сто раз убить. А он ползет. Это совесть солдата! А радость? Знаете ли вы, что такое радость? - Должно быть, и этого не знаю, - сказал я. - Верно! Вам известна радость любви и, быть может, радость творчества. Жена, вероятно, делилась с вами радостями материнства. Но кто не испытал радости победы над врагом, радости боевого подвига, тот не знает, что такое самая сильная, самая жгучая радость. Как же вы будете писать об этом? Станете выдумывать? На столе лежал номер журнала, где был напечатан очерк о панфиловцах, о бойцах того самого полка, которым командовал Баурджан Момыш-Улы. Он резко придвинул журнал к лампе - все его движения были резкими, даже когда он бросал спичку, закурив, - перелистал, склонился над раскрытой страницей и отбросил. - Не могу читать! - произнес он. - На войне я прочел книгу, написанную не чернилами, а кровью. После такой книги мне невыносимы сочинения. А что можете написать вы? Я пытался спорить, но Баурджан Момыш-Улы был непреклонен. - Нет! - отрезал он. - Мне ненавистна ложь, а вы не напишете правды. Познакомиться нам довелось так. Я долго искал человека, который мог бы рассказать о битве под Москвой, - человека, чье повествование охватило бы замысел и смысл операций и вместе с тем повело бы туда, где проверяется и решается все, - в бой. Не буду описывать этих поисков. Скажу лишь необходимое. Изучив материалы, я знал, что, наступая на Москву в октябре и в ноябре 1941 года и пытаясь сомкнуть клещи вокруг нашей столицы, противник одновременно рвался к цели напрямик, нанося главный удар вдоль Волоколамского, а затем Ленинградского шоссе. В тяжелые дни октября, когда немцы прорвались под Вязьмой и на танках, мотоциклах, грузовиках двигались на Москву, подступы к Волоколамскому шоссе закрыла 316-я стрелковая дивизия, ныне известная как 8-я гвардейская дивизия имени генерал-майора Панфилова. Предприняв второе, ноябрьское, наступление на Москву, противник вбивал клин в том же направлении, где опять-таки дрались панфиловцы. В семидневном сражении под Крюковом, в тридцати километрах от Москвы, панфиловцы вместе с другими частями Красной Армии сдержали напор немцев и отбросили врага. Я отправился к панфиловцам и, еще не ведая ни имени, ни звания человека, который расскажет историю великой двухмесячной битвы, верил: я встречу его. И действительно встретил. Это был Баурджан Момыш-Улы, в дни битвы под Москвой старший лейтенант, а теперь, два года спустя, гвардии полковник. Знакомясь, он назвал себя. Плохо расслышав, я переспросил. - Баурджан Момыш-Улы, - раздельно повторил он. В его тоне я уловил странную нотку, которая в тот момент показалась ноткой раздражения. Должно быть, он любит, подумалось мне, чтобы его понимали мгновенно. По привычке корреспондента я вынул записную книжку. - Простите, как пишется ваша фамилия? Он ответил: - У меня нет фамилии. Я изумился. Он сказал, что в переводе на русский Момыш-Улы означает сын Момыша. - Это мое отчество, - продолжал он. - Баурджан - имя. А фамилии нет. В его лице не было мечтательной мягкости, свойственной, как принято думать. Востоку. Существует множество лиц, которые кажутся вылепленными - иногда любовно, тщательно, иногда - как говорится - тяп да ляп. Лицо Баурджана Момыш-Улы напоминало о резьбе, а не о лепке. Оно казалось вырезанным из бронзы или из мореного дуба каким-то очень острым инструментом, не оставившим ни одной мягко закругленной линии. У меня оно вызвало одно детское воспоминание. На твердых синих переплетах собрания сочинений Майн Рида или Фенимора Купера было вытиснено в профиль худощавое лицо индейца. Профиль Баурджана был похож, чудилось мне, на этот рельефный оттиск. По-монгольски смуглое, слегка широкоскулое, часто непроницаемо спокойное, особенно в минуты гнева, оно было украшено на редкость большими черными глазами. Свои блестящие черные волосы, упрямо непокорные гребенке, Баурджан в шутку называл лошадиными. Слушая, я приглядывался к нему. Этот казах свободно владел богатством русской речи. Даже в минуты волнения он не коверкал слов и оборотов. Лишь некоторая неторопливость речи казалась иногда нарочитой. Впоследствии я подметил: слова текли быстрей, когда он разговаривал по-казахски. Взяв папиросу и с резким щелканьем захлопнув портсигар, он упрямо закончил: - Если вы все-таки когда-нибудь будете обо мне писать, называйте меня по-казахски: Баурджан Момыш-Улы. Пусть будет известно: это казах, это пастух, гонявший баранов по степи; это человек, у которого нет фамилии. В первый же вечер знакомства мне посчастливилось услышать, как Баурджан Момыш-Улы беседовал с прибывшими в полк командирами - новичками войны. Он говорил о душе солдата. Неторопливо развивая мысль, он рассказал кстати про один из боев у Волоколамского шоссе. У меня екнуло сердце. Быстро вынув блокнот, я жадно записывал. Еще не веря удаче, я угадывал: вот они, страницы долгожданного повествования. Улучив после беседы минуту, я попросил Баурджана Момыш-Улы рассказать с начала до конца историю боев у Волоколамского шоссе. - Нет, - ответил Баурджан Момыш-Улы, - я ничего вам не расскажу. Читателю известен наш дальнейший разговор. Я не сомневался, что Баурджан Момыш-Улы в этом случае был несправедлив. Я хотел того же, что и он: правды. Однако его оценки людей - особенно тех, кто не испытал доли солдата, - нередко бывали излишне колючими. Думается, это отчасти объяснялось молодостью Баурджана. В те дни, когда мы встретились, ему исполнилось тридцать лет. Получив крутой отказ, я перестал настаивать, но немало дней провел бок о бок с Баурджаном. Он любил и умел рассказывать. Ловя случай, я терпеливо записывал. Он привык ко мне. От друзей Баурджана я узнал историю его жизни. В школе ему дали два прозвища: Большеглазый и Шан-Тимес. Второе в буквальном переводе означает недоступный пыли. Так звался легендарный конь, который скакал столь быстро, что даже пыль, поднятая его копытами, не касалась его. Наступила минута, когда я сказал Баурджану: - А все-таки я напишу про вас. И где-нибудь обязательно упомяну, что в школе вы были Шан-Тимес. Он улыбнулся. Улыбка преображала его. Суровое лицо вдруг становилось ребячливым. - А вы артиллерийская лошадь, - ласково сказал он. - Не обижайтесь, это комплимент. Артиллерийская лошадь везет медленно, ее трудно повернуть, но, поворачивая, она тянет за собой и орудие. Вы повернули меня... Я расскажу все, что вы хотели. Но условимся... Слегка откинувшись, он выхватил из ножен шашку. В низком сыроватом блиндаже, скупо освещенном маленькой лампой без стекла, блеснуло светлое узорчатое лезвие.

2. СТРАХ

- Условимся, - продолжал он. - Вы обязаны написать правду. Готовую книгу принесете мне. Я прочту первую главу, скажу: "Плохо, наврано! Кладите на стол левую руку". Раз! Левая рука долой! Прочту вторую главу: "Плохо, наврано! Кладите на стол правую руку". Раз! Правая рука долой! Согласны? - Согласен, - ответил я. Мы оба шутили, но не улыбались. Не по-монгольски широкие черные глаза испытующе вглядывались в меня. - Хорошо, - сказал он. - Кладите бумагу, берите карандаш. Пишите: "Глава первая. Страх". - Пишите, - сказал Баурджан Момыш-Улы: - "Глава первая. Страх". Подумав, он проговорил: - "Не ведая страха, панфиловцы рвались в первый бой..." Как по-вашему: подходящее начало? - Не знаю, - нерешительно сказал я. - Так пишут ефрейторы литературы, - жестко сказал он. - В эти дни, что вы живете здесь, я нарочно велел поводить вас по таким местечкам, где иногда лопаются две-три мины, где посвистывают пули. Я хотел, чтобы вы испытали страх. Можете не подтверждать, я и без признаний знаю, что вам пришлось подавлять страх. Так почему же вы и ваши товарищи по сочинительству воображаете, что воюют какие-то сверхъестественные люди, а не такие же, как вы? Почему вы предполагаете, что солдат лишен человеческих чувств, свойственных вам? Что он, по-вашему, - низшая порода? Или, наоборот, некое высшее создание? Может быть, по-вашему, героизм - дар природы? Или дар каптенармуса, который вместе с шинелями раздает бесстрашие, отмечая в списке: "получено", "получено"? Я немало уже пробыл на войне, стал командиром полка и имею основание, думается мне, утверждать: это не так! На что рассчитывали немцы, вторгаясь в нашу огромную страну? Они были уверены, что в восточный поход вместе с ними во главе танковых колонн отправится генерал Страх, перед которым склонится или побежит все живое. Наш первый бой, проведенный в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября тысяча девятьсот сорок первого года, был и сражением со страхом. А семь недель спустя, когда мы отбросили немцев от Москвы, за ними побежал и генерал Страх. Они наконец-то узнали, быть может впервые за эту войну, что значит, когда сзади гонится страх. До середины октября, до момента, когда начались сражения на подмосковных рубежах, мы в боях не участвовали. Выехав из Казахстана, мы полтора месяца прожили в болотах Ленинградской области, в тридцати - сорока километрах от фронта, на так называемой второй линии обороны, числясь резервом Главного Командования. Утром шестого октября я получил приказ: поднять батальон по тревоге и выступить к ближайшему железнодорожному разъезду. Там нас уже ждали теплушки и платформы. Погрузившись, мы в ночь тронулись. Куда? Даже мне, командиру батальона, до поры до времени этого знать не полагалось. Казалось, мы едем не к фронту, а от фронта. Поезд несся к узловой станции Бологое, минуя с ходу промежуточные пункты. В пути объявили, что в Бологом для нас готов обед. Но кто-то торопил, кто-то подхлестывал наши эшелоны. Обед раздать не успели. Смена паровозов была произведена в две-три минуты. Гудок - и снова в путь! Все с любопытством ждали, куда повернем от Бологого. Скоро выяснилось: к Москве. Туда, не снижая скорости на полустанках, мчались с интервалами в полтора-два часа наши эшелоны. Триста шестнадцатая стрелковая дивизия. Зачем, для каких целей нас перебрасывают? Неизвестно. Почему мчимся с такой скоростью? Куда, по какой дороге поедем от Москвы? Где остановимся? Неизвестно, неизвестно. Необычно быстрое движение вызвало у всех тревожную приподнятость. Думалось: наконец-то настоящее, наконец-то в дело, в бой! Седьмого октября мы выгрузились в лесу близ Волоколамска, в ста двадцати километрах западнее Москвы. Меня вызвали к командиру полка на станцию. Запомнились выстроившиеся близ полотна приземистые клепаные башни, выкрашенные маскировочным узором - зелеными и серыми разводами. Это были вместилища бензина. Мог ли я знать, что скоро увижу на фоне угрюмого октябрьского неба, как без грохота, который дошел позднее, без пламени и дыма, которые заволокли горизонт потом, они, эти железные башни, враз медленно поднимутся и, словно повисев мгновение, рухнут? Подходя к станционному зданию - впоследствии от него осталась лишь раскрытая кирпичная коробка с хвостами копоти над пустыми окнами, - я издали заметил длинный состав платформ, груженных пушками. Меня кто-то окликнул. У состава я увидел полковника Малинина, командира артиллерийского полка нашей дивизии. - Полюбуйтесь-ка, отступник, - сказал он. - Хороши? Он называл меня отступником с того дня, как узнал, что я, артиллерист, командир батареи, по собственному настоянию перешел в пехоту. Орудия были смазаны по-заводски - толстым слоем потемневшего сверху густого пушечного сала. Дополнительно к нашей дивизионной артиллерии они только что прибыли сюда. - Ого, - сказал я, - есть и тяжелые! - Этих бегемотов будем устанавливать, как крепостные... - Разве мы здесь надолго? - Зимовать, должно быть, будем. Я ощутил разочарование. Опять, значит, мы в тылу, опять в резерве. Я не знал, что далеко впереди, за Вязьмой, немцы рассекли фронт, заслонявший Москву, что Гитлер четыре дня назад объявил по радио миру: "Красная Армия уничтожена, дорога на Москву открыта". А Москва в это время напряженно создавала новый фронт в ста двадцати - ста пятидесяти километрах от городской черты, на рубежах, которые вошли в историю под названием "дальних подступов к столице". С московских вокзалов без речей и оркестров отправлялись коммунистические батальоны в штатском, получавшие оружие и обмундирование в пути. За день-два до нашего прибытия было переброшено на грузовиках через Волоколамск к Московскому морю пехотное училище имени Верховного Совета; за ним туда отправилось с учебными орудиями Московское Краснознаменное артиллерийское училище. Москва посылала навстречу врагу свежие силы и вооружение, в том числе и эти пушки. В штабе полка подтвердили: дивизии приказано принять и оборудовать оборонительные сооружения в районе Волоколамска. Мне указали полосу моего батальона. Вечером мы выступили в ночной марш к реке Рузе, за тридцать километров от Волоколамска. Житель южного Казахстана, я привык к поздней зиме, а здесь, в Подмосковье, в начале октября утром уже подмораживало. На рассвете по схваченной морозом дороге, по затвердевшей, вывороченной колесами грязи мы подошли к селу Новлянскому - самому крупному населенному пункту нашего батальонного участка. Глаз сразу отметил силуэт невысокой колокольни, черневшей в мутном небе. Оставив батальон близ села, в лесу, я с командирами рот отправился на рекогносцировку. Моему батальону было отмерено семь километров по берегу извилистой Рузы. В бою, по нашим уставам, такой участок велик даже для полка. Это, однако, не тревожило. Я был уверен, что, если противник действительно подойдет когда-нибудь сюда, его встретит на наших семи километрах не батальон, а пять или десять батальонов. С таким расчетом, думалось мне, надо готовить укрепления. Не ожидайте от меня живописания природы. Я не знаю, красив или нет был расстилавшийся перед нами вид. По темному зеркалу, как говорится в топографии, неширокой медлительной Рузы распластались большие, будто вырезанные листья, на которых летом цвели, наверное, белые лилии. Может быть, это красиво, но я для себя засек: дрянная речонка, она мелка и удобна противнику для переправы. Однако береговые скаты с нашей стороны были сделаны недоступными для танков: поблескивая свежесрезанной глиной, хранящей следы лопат, к воде ниспадал отвесный уступ, называемый на военном языке эскарпом. За рекой виднелась даль - открытые поля и отдельные массивы, или, как говорят, клины, леса. В одном месте, несколько наискосок от села Новлянского, лес на противоположном берегу почти вплотную примыкал к воде. В нем, быть может, было все, чего пожелал бы художник, пишущий русский осенний лес, но мне этот выступ казался отвратительным: тут вероятнее всего мог, укрываясь от нашего огня, сосредоточиться для атаки противник. К черту эти сосны и ели! Вырубить их! Отодвинуть лес от реки! Хотя никто из нас, как сказано, не ожидал здесь вскорости боев, но нам была поставлена задача: оборудовать оборонительный рубеж, и следовало выполнить ее с полной добросовестностью, как положено офицерам и солдатам Красной Армии. Первые вестники отступления появились на следующий день: брели жители, где-то оставившие все; среди них встречались бойцы, выбиравшиеся мелкими группами из окружения. Впервые я встретил их - скитальцев в солдатских шинелях - у батальонной кухни. Они грелись у костра. Их с любопытством рассматривал командир хозяйственного взвода пожилой лейтенант Пономарев, до войны директор не особенно крупного строительства. Сюда же собрались повара и бойцы, наряженные в тот день на кухню. Пономарев скомандовал "смирно!" и подбежал с рапортом. Я искоса смотрел на сидевших у костра: там кое-кто поднялся, кое-кто лишь пошевелился. - Что за люди? - спросил я. От огня шагнул рябоватый маленький красноармеец. - Из окружения, товарищ старший лейтенант! В то утро я первый раз услышал это слово. - Какое окружение? Где? - Под Вязьмой, товарищ старший лейтенант... Теперь он сюда прет. - Кто? - Известно кто... немец... - Вы его видели? - Разве его увидишь? Сыплет, как горохом, минами... Или прет по шоссе на танках и стреляет во все стороны. - Танки видели? - В кино, товарищ старший лейтенант, на танки можно глядеть вольно... А тут не до погляденья! Все в глазах мешается, света не увидишь, когда он тарахтит и бросает во все стороны. - Винтовка где? - Со мною, в целости... Извиняюсь, товарищ старший лейтенант, не чищена... - Куда же вы? - В Москву, на формирование... Мы ходко шли, многих обогнали. Я, товарищ старший лейтенант, взял их под начало, чтобы вывести... В Москве, говорят, бой будем принимать. Сейчас пойдем... Тут нельзя нам прохлаждаться, скоро он тут будет... Пообедать не дозволите с вашего котла, товарищ старший лейтенант? Простодушие, с каким маленький рябоватый солдат признавался в бегстве, было особенно страшным. Его слушали жадно. Я вновь оглядел его "часть". Все давно не брились, давно не умывались, от этого на лица лег одинаковый серый налет. На сапогах и обмотках засыхала у огня невытертая грязь. Все были без знаков различия на шинелях. - Все рядовые? - спросил я. Почувствовалась неловкость. Потом один поднялся. Это был парень лет двадцати двух, с растерянными, грустными глазами. - Я лейтенант, командир взвода, - сказал он. Не знаю, быть может, я не изменился в лице, но внутренне шарахнулся, словно от удара: как, командир взвода, лейтенант, офицер Красной Армии, бежит вместе с красноармейцами с фронта под началом бывалого солдата? В эту минуту повар поставил перед "окруженцами" кастрюлю с дымящимся супом. - Кушайте, - сказал он. - Теперь не пропадете, к своим попали... Заправляйтесь! Я крикнул: - Встать! Лейтенант Пономарев! Арестовать дезертиров! Отобрать оружие! - Винтовку не отдам, - сказал рябоватый солдат. - Молчать! Лейтенант Пономарев, исполняйте приказ. Еще не договорив, я заметил, что Пономарев смотрит куда-то мимо меня, удивленно поднимая брови. Я оглянулся. К батальонной кухне устало брели человек десять, в шинелях, с винтовками и без винтовок. Некоторые подняли воротники, сунули руки в карманы. Этого у меня не водилось. Было ясно даже издали: эти - не моего батальона. Они подошли. - Что за люди? - спросил я. И услышал: - Из окружения, товарищ старший лейтенант. В этот день, как обычно, я обходил от края до края наш батальонный участок. Было Холодно, ветрено. Редкий колючий снег застревал ледяной крупой в траве, скоплялся белыми маленькими косяками у затвердевших комьев вспаханной земли. Шел обеденный час. Бойцы ели в укрытых местах - в недорытых окопах или за кучами выброшенной глины. Проходя по линии, отмеченной торчащими лопатами, я услышал: - Нет, ребята, он оттуда не ударит, где вы ожидаете... Он этого не любит - лезть, где ожидают... Звякали ложки. В яме за невысокой насыпью обедали. - А что он любит? Я узнал по выговору: это спросил казах. - Обойдет, и все... И узнаешь, что он любит. И снова казах: - А тогда что? Чей это окоп? Кто тут из казахов? Память подсказала: Барамбаев. Да, здесь его пулеметный расчет. Или Галлиулин... Они оба у одного пулемета. Черт возьми, и тут кормят этих пришельцев! - Тогда не давайся, - произнес новый голос. - А то погибель... - Лес укроет! В лес он не ходок. Опять тихо звякали ложки. С моими бойцами обедали те, что вышли из окружения. Раздался еще один незнакомый голос: - И мешок мой там, и котелок мой там... Мы сидели кушали, вроде как здесь, и вдруг... "...и вдруг побежали, подлецы!" - хотел крикнуть я, но меня остановила одна мысль. Невдалеке я увидел поблескивающие вороненой сталью ствол пулемета, скрытого за аккуратно уложенным дерном. Там дежурил пулеметчик. В магазин была заправлена боевая лента. - В порядке? - спросил я. - Только нажать, товарищ комбат. Я присел и, наведя ствол на зеркало реки, нажал. Пулемет, дрожа, заработал. Вынимая землю для укрытий, мы здесь еще не проводили стрельб; это была первая пальба, разнесшаяся над нашим рубежом. Кто-то выскочил из ямы. - Тревога! - крикнул я. - В ружье! И тотчас, как искаженное эхо, отдалось: - Немцы! Голос был странно приглушен, человек не выкрикнул, а скорее выдохнул это, словно немцы были уже рядом. В следующий момент кто-то побежал. За ним другие. Я не успел заметить, как это случилось. Все произошло мгновенно. Лес был недалеко, в полутораста - двухстах шагах. Бежали туда... Я поднялся на кучу глины и встал там, молча глядя вслед бежавшим. Рядом раздался яростный крик: - Стой! И затем - ругань. Это выкрикнул появившийся откуда-то пулеметчик Блоха. Увидев меня, он кинулся ко мне, к пулемету. Меня пронзила острая, как игла, любовь. Ни одну женщину я не любил так, как бегущего ко мне пулеметчика Блоху. Смотрю, остановился Галлиулин - огромный казах, упаковщик по профессии, легко взваливавший на широченные плечи станковый пулемет. Он опустил голову и прижал руку к груди, безмолвно прося извинения. А ноги уже несли его ко мне, вслед за Блохой. Затем обернулся очкастый Мурин, до войны аспирант консерватории, писавший статьи по истории музыки. Но его кто-то подтолкнул, указывая на недалекий лес. И он опять, как заяц, помчался. И опять обернулся. Потом остановился. Вспотевшее лицо на слабой шее поворачивалось то ко мне, то к лесу. Потом он быстро протер пальцами очки и понесся назад, ко мне. Все они были одним отделением, одним пулеметным расчетом. Теперь не хватало лишь командира отделения, сержанта Барамбаева. Я нередко радовался, глядя, как ловко он, казах Барамбаев, разбирает и собирает пулемет, как легко он угадывает, точно механик, где и почему не совсем ладно. "Вот и мы, казахи, становимся, как и русские, народом механиков", - иногда думал я, встречая Барамбаева. А теперь он прошмыгнул, наверное, где-нибудь мимо, не смея на меня взглянуть. Я молча встречал возвращавшихся. Я знал, мои бойцы были честными людьми. Сейчас их терзал стыд. Как оградить их на другой раз от этого мучительного чувства, как спасти их от позора? Разве я уверен, что они в другой раз не побегут и опять потом не будут понимать, как это с ними могло произойти? Что с ними делать? Уговаривать? Побеседовать? Накричать? Отправить под арест? Отвечайте же - что?

3. СУДИТЕ МЕНЯ!

Я сидел у себя в блиндаже, уставясь в пол, подперев опущенную голову руками, вот так (Баурджан Момыш-Улы показал, как он сидел), и думал, думал. - Разрешите войти, товарищ комбат... Я кивнул, не поднимая головы. Вошел политрук пулеметной роты Джалмухамед Бозжанов. - Аксакал, - тихо сказал Бозжанов по-казахски. Аксакал в буквальном переводе - седая борода; так называют у нас старшего в роде, отца. Так иногда звал меня Бозжанов. Я взглянул на Бозжанова. Доброе круглое лицо его было сейчас расстроенным. - Аксакал... В роте чрезвычайное происшествие: сержант Барамбаев прострелил себе руку. - Барамбаев? - Да... Показалось, кто-то стиснул мне сердце. Сразу все заболело: грудь, шея, живот. Барамбаев был, как и я, казах - казах с умелыми руками, командир пулеметного расчета, тот самый, которого я не дождался. - Что ты с ним сделал? Убил? - Нет... Перевязал и... - И что? - Арестовал и привел к вам. - Где он? Давай его сюда! Так... В моем батальоне появился, значит, первый предатель, первый самострел. И кто же? Эх, Барамбаев!.. Медленно переступая, он вошел. В первый момент я не узнал его. Посеревшее и словно обмякшее лицо казалось застывшим, как маска. Такие лица встречаются у душевнобольных. Забинтованную левую руку он держал на весу; сквозь марлю проступила свежая кровь. Правая рука дернулась, но, встретив мой взгляд, Барамбаев не решился отдать честь. Рука боязливо опустилась. - Говори! - приказал я. - Это, товарищ комбат, я сам не знаю как... Это нечаянно... Я сам не знаю как. Он упорно бормотал эту фразу. - Говори. Он не услышал от меня ругательств, хотя, должно быть, ждал их. Бывают минуты, когда уже незачем ругаться. Барамбаев сказал, что, побежав в лес, он споткнулся, упал, и винтовка выстрелила. - Вранье! - сказал я. - Вы трус! Изменник! Родина таких уничтожает! Я посмотрел на часы: было около трех. - Лейтенант Рахимов! Рахимов был начальником штаба батальона. Он встал. - Лейтенант Рахимов! Вызовите сюда красноармейца Блоху. Пусть явится немедленно. - Есть, товарищ комбат. - Через час с четвертью, в шестнадцать ноль-ноль, постройте батальон на поляне у этой опушки... Все. Идите! - приказал я Рахимову. - Что вы хотите со мной сделать? Что вы хотите со мной сделать? - торопливо, словно боясь, что не успеет сказать, заговорил Барамбаев. - Расстреляю перед строем! Барамбаев упал на колени. Его руки, здоровая и забинтованная, измаранная позорной кровью, потянулись ко мне. - Товарищ комбат, я скажу правду!.. Товарищ комбат, это я сам... это я нарочно. - Встань! - сказал я. - Сумей хоть умереть не червяком. - Простите! - Встань! Он поднялся. - Эх, Барамбаев, Барамбаев! - мягко произнес Бозжанов. - Скажи, ну что ты думал? Мне на мгновение показалось, что я сам это сказал: будто вырвалось то, чему я приказал: "Молчи!" - Я не думал... - бормотал Барамбаев. - Ни одной минуты я не думал!.. Я сам не знаю как. Он опять цеплялся, как за соломинку, за эту фразу. - Не лги, Барамбаев! - сказал Бозжанов. - Говори комбату правду. - Это правда, это правда... Потом гляжу на кровь, опомнился: зачем это я? Черт попутал... Не стреляйте меня! Простите, товарищ комбат! Может быть, в этот момент он действительно говорил правду. Может быть, именно это с ним и было: затмение рассудка, мгновенная катастрофа подточенной страхом души. Но ведь так и бегут с поля боя, так и становятся преступниками перед Отечеством, нередко не понимая потом, как это могло случиться: Я сказал Бозжанову: - Вместо него Блоха будет командиром отделения. И это отделение, люди, с которыми он жил и от которых бежал, расстреляют его перед строем. Бозжанов наклонился ко мне и шепотом сказал: - Аксакал, а имеем ли мы право? - Да! - ответил я. - Потом буду держать ответ перед кем угодно, но через час исполню то, что сказал. А вы подготовьте донесение. Запыхавшись, в блиндаж вошел красноармеец Блоха. Пошмыгивая носом, двигая светлыми, чуть намеченными бровями, он не совсем складно доложил, что явился. - Знаешь, зачем я тебя вызвал? - спросил я. - Нет, товарищ комбат. - Посмотри на этого... Узнаешь? Я указал на Барамбаева. - Эх, ты!.. - сказал Блоха. В голосе слышались и презрение и жалость. - И морда какой-то поганой стала! - Расстреляете его вы, - сказал я, - ваше отделение... Блоха побледнел. Вздохнув всей грудью, он выговорил: - Исполним, товарищ комбат. - Вас назначаю командиром отделения. Подготовьте людей вместе с политруком Бозжановым. Подойдя к Барамбаеву, я сорвал с него знаки различия и красноармейскую звезду. Он стоял с посеревшим, застывшим лицом, уронив руки. В назначенное время, ровно в четыре, я вышел к батальону, выстроенному в виде буквы "П". В середине открытой, не заслоненной людьми линии стоял в шинели без пояса, лицом к строю, Барамбаев. - Батальон, смирно! - скомандовал Рахимов. В тиши пронесся и оборвался особенный звук, всегда улавливаемый ухом командира: как одна, двинулись и замерли винтовки. В омраченной душе сверкнула на мгновение радость. Нет, это не толпа в шинелях, это солдаты, сила, батальон. - По вашему приказанию батальон построен! - четко отрапортовал Рахимов. В этот час, на этом русском поле, где стоял перед строем человек с позорно забинтованной рукой, без пояса и без звезды, каждое слово - даже привычная формула рапорта - волновало души. - Командир отделения Блоха! Ко мне с отделением! - приказал я. В молчании шли они через поле - впереди невысокий Блоха и саженный Галлиулин, за ними Мурин и дежуривший вчера у пулемета Добряков, - шли очень серьезные, в затылок, в ногу, не отворачивая лиц от бьющего сбоку ветра, невольно стараясь выть подтянутыми под взглядами сотен людей. Но они волновались. Блоха скомандовал: "Отделение, стой!" Винтовки единым движением с плеч опустились к ноге; он посмотрел на меня, забыв доложить. Я сам шагнул к нему, взял под козырек. Он ответил тем же и не совеем складно выговорил, как требуется по уставу, что явился с отделением. Вы спросите: к чему это, особенно в такой час? Да, именно в этот час я каждой мелочью стремился подчеркнуть, что мы армия, воинская часть. Став в одну шеренгу, отделение по команде повернулось к строю. Я сказал: - Товарищи бойцы и командиры! Люди, что стоят перед вами, побежали, когда я крикнул: "Тревога!" - и подал команду: "В ружье!" Через минуту, опомнившись, они вернулись. Но один не вернулся - тот, кто был их командиром. Он прострелил себе руку, чтобы ускользнуть с фронта. Этот трус, изменивший Родине, будет сейчас по моему приказанию расстрелян. Вот он! Повернувшись к Барамбаеву, я указал на него пальцем. Он смотрел на меня, на одного меня, выискивая надежду. Я продолжал: - Он любит жизнь, ему хочется наслаждаться воздухом, землею, небом. И он решил так: умирайте вы, а я буду жить. Так живут паразиты - за чужой счет. Меня слушали не шелохнувшись. Сотни людей, стоявшие передо мной, знали: не все останутся жить, иных выхватит из рядов смерть, но все в эти минуты переступали какую-то черту, и я выражал словами то, что всколыхнулось в душах. - Да, в бою будут убитые. Но тех, кто погибнет как воин, не забудут на родине. Сыны и дочери с гордостью будут говорить: "Наш отец был героем Отечественной войны!" Это скажут и внуки и правнуки. Но разве мы все погибнем? Нет. Воин идет в бой не умирать, а уничтожать врага. И того, кто, побывав в боях, исполнив воинский долг, вернется домой, того тоже будут называть героем Отечественной войны. Как гордо, как сладко это звучит: герой! Мы, честные бойцы, изведаем сладость славы, а ты (я опять повернулся к Барамбаеву)... ты будешь валяться здесь, как падаль, без чести и без совести. Твои дети отрекутся от тебя. - Простите... - тихо выговорил Барамбаев по-казахски. - Что, вспомнил детей? Они стали детьми предателя. Они будут стыдиться тебя, будут скрывать, кто был их отец. Твоя жена станет вдовой труса, изменника, расстрелянного перед строем. Она с ужасом будет вспоминать тот несчастный день, когда решилась стать твоей женой. Мы напишем о тебе на родину. Пусть там все узнают, что мы сами уничтожили тебя. - Простите... Пошлите меня в бой... Барамбаев произнес это не очень внятно, но почувствовалось: его услышали все. - Нет! - сказал я. - Все мы пойдем в бой! Весь батальон пойдет в бой! Видишь этих бойцов, которых я вызвал из строя? Узнаешь их? Это отделение, которым ты командовал. Они побежали вместе с тобой, но вернулись. И у них не отнята честь пойти в бой. Ты жил с ними, ел из одного котелка, спал рядом, под одной шинелью, как честный солдат. Они пойдут в бой. И Блоха и Галлиулин, и Добряков, и Мурин - все пойдут в бой, пойдут под пули и снаряды. Но сначала они расстреляют тебя - труса, который удрал от боя! И я произнес команду: - Отделение, кру-гом! Разом побледнев, бойцы повернулись. Я ощутил, что и у меня похолодело лицо. - Красноармеец Блоха! Снять с изменника шинель! Блоха сумрачно подошел к Барамбаеву. Я увидел: его, Барамбаева, незабинтованная правая рука поднялась и сама стала отстегивать крючки. Это поразило меня. Нет, у него, который, казалось бы, сильнее всех жаждал жить, не было воли к жизни - он безвольно принимал смерть. Шинель снята. Блоха отбросил ее и вернулся к отделению. - Изменник, кругом! Последний раз взглянув с мольбой на меня, Барамбаев повернулся затылком. Я скомандовал: - По трусу, изменнику Родины, нарушителю присяги... отделение... Винтовки вскинулись и замерли. Но одна дрожала. Мурин стоял с белыми губами, его прохватывала дрожь. И мне вдруг стало нестерпимо жалко Барамбаева. От дрожащей в руках Мурина винтовки словно неслось ко мне: "Пощади его, прости!" И люди, еще не побывавшие в бою, еще не жестокие к трусу, напряженно ждавшие, что сейчас я произнесу: "Огонь!", тоже будто просили: "Не надо этого, прости!" И ветер вдруг на минуту стих, самый воздух замер, словно для того, чтобы я услышал эту немую мольбу. Я видел широченную спину Галлиулина, головой выдававшегося над шеренгой. Готовый исполнить команду, он, казах, стоял, целясь в казаха, который тут, далеко от родины, был всего несколько часов назад самым ему близким. От его, Галлиулина, спины доходило ко мне то же: "Не заставляй! Прости!" Я вспомнил все хорошее, что знал о Барамбаеве, вспомнил, как бережно и ловко, словно оружейный мастер, он собирал и разбирал пулемет, как я втайне гордился: "Вот и мы, казахи, становимся народом механиков". ...Я не зверь, я человек. И я крикнул: - Отставить! Наведенные винтовки, казалось, не опустились, а упали, как чугунные. И тяжесть упала с сердец. - Барамбаев! - крикнул я. Он обернулся, глядя спрашивающими, еще не верящими, но уже загоревшимися жизнью глазами. - Надевай шинель! - Я? - Надевай... Иди в строй, в отделение! Он растерянно улыбнулся, схватил обеими руками шинель и, надевая на ходу, не попадая в рукава, побежал к отделению. Мурин, добрый очкастый Мурин, у которого дрожала винтовка, незаметно звал его кистью опущенной руки: "Становись рядом!", а потом по-товарищески подтолкнул в бок. Барамбаев снова был бойцом, товарищем. Я подошел и хлопнул его по плечу: - Теперь будешь сражаться? Он закивал и засмеялся. И все вокруг улыбались. Всем было легко... Вам тоже, наверное, легко? И те, кто будет читать эту повесть, тоже, наверное, вздохнут с облегчением, когда дойдут до команды: "Отставить!" А между тем было не так. Это я увидел лишь в мыслях: это мелькнуло, как мечта. Было иное. ...Заметив, что у Мурина дрожит винтовка, я крикнул: - Мурин, дрожишь? Он вздрогнул, выпрямился и плотнее прижал приклад; рука стала твердой. Я повторил команду: - По трусу, изменнику Родины, нарушителю присяги... отделение... огонь! И трус был расстрелян. Судите меня! Когда-то моего отца, кочевника, укусил в пустыне ядовитый паук. Отец был один среди песков, рядом не было никого, кроме верблюда. Яд этого паука смертелен. Отец вытащил нож и вырезал кусок мяса из собственного тела - там, где укусил паук. Так теперь поступил и я - ножом вырезал кусок из собственного тела. Я человек. Все человеческое кричало во мне: "Не надо, пожалей, прости!" Но я не простил. Я командир, отец. Я убивал сына, но передо мной стояли сотни сыновей. Я обязан был кровью запечатлеть в душах: изменнику нет и не будет пощады! Я хотел, чтобы каждый боец знал: если струсишь, изменишь - не будешь прощен, как бы ни хотелось простить. Напишите все это - пусть прочтут все, кто надел или готовится надеть солдатскую шинель. Пусть знают: ты был, быть может, хорош, тебя раньше, быть может, любили и хвалили, но каков бы ты ни был, за воинское преступление, за трусость, за измену будешь наказан смертью.

4. НЕ УМИРАТЬ, А ЖИТЬ!

Наутро я опять объезжал участок. Как и вчера, бойцы рыли окопы. Но они были мрачны. Ухе нигде не улавливало смеха, взгляд не встречал улыбок. Тяжело быть командиром невеселой армии. Подъезжаю к окопу. Вижу: боец накрыл свой окоп жердями, присыпал сверху землей. - Что ты натворил? - Окоп, товарищ комбат. - А что сверху? - Дерева, товарищ комбат. - Вылезай оттуда! Сейчас я тебе покажу, какие это дерева. Красноармеец выскакивает. Достаю пистолет и всаживаю несколько пуль в лобовой накат. - Лезь обратно! Посмотри, пробило? Через полминуты он с готовностью кричит: - Пробило, товарищ комбат! - Что же ты построил? Что это, шалаш бахчевода в Средней Азии? От солнца там будешь укрываться?.. Чего молчишь? Красноармеец неохотно произносит: - Она везде найдет... - Кто "она"? Он не отвечает. Я понимал: он боится смерти. Спрашиваю: - Ты что, жить не хочешь? - Хочу, товарищ комбат. - Тогда разбирай, выбрасывай к черту эти палки! Клади бревна толщиной в телеграфный столб, клади в пять рядов, чтобы и снаряд не взял, если попадет. Красноармеец тоскливо поглядывает то на окоп, то в лес: там, в лесу, в отдалении от опушки, надо валить и оттуда таскать тяжелые бревна. - Авось не попадет, - говорит он. Оно жило и здесь, хотя никого не радовало, это слово "авось". Оно не было словом бойца, собранного для боя. - Расшвыривай! - кричу я. - И снова заставлю раскидать, если не положишь пять рядов. Вздохнув, он берется за лопату и отгребает насыпанную сверху землю. Я молча смотрю. Нет, ему еще не верится, что из этого окопа он, неуязвимый для врага, будет бить немцев. Ему не верится, что они станут падать под его пулями. На душе иное. Некоторые взводы по расписанию проводили в тот день боевые стрельбы. На противоположном берегу, откуда мог появиться противник, были установлены близкие и дальние мишени, изображающие фашистов по пояс и в рост. Я хотел, чтобы каждый боец приобрел навык стрельбы из своего окопа, из своего подземного дома; хотел, чтобы вся лежавшая впереди местность была пристреляна. По мишеням били из пулеметов и винтовок. Я забирался в окопы и работал с каждым. - Не попал! Подумай, почему? Взял не тот прицел или не так приложился? Ну-ка, проверь прицел... Стрельнем-ка еще раз... Наконец боец всаживал в намалеванную фашистскую морду две пули из трех. Это не плохой результат, в таких случаях солдату трудно скрыть гордость, но... - Что невеселый? Вот так и будешь снимать их, когда сунутся. - Разве пулей их возьмешь? Да они, товарищ комбат, отсюда и не полезут. - А откуда? - Кто их знает... Это были слова, которые я уже слышал. Это был страх перед неведомым. И я опять думал. Объезжая семикилометровую линию, возвращаясь в блиндаж, обедая, работая в штабе, улегшись на ночь, я думал и думал. Что произошло с батальоном? Не убил ли я вчера, расстреляв перед строем изменника, бежавшего ради спасения своей жизни, не убил ли я этим залпом великую силу любви к жизни, не подавил ли великий инстинкт самосохранения? Вспомнилось - в одной статье я читал: "В бою в человеке борются две силы: сознание долга и инстинкт самосохранения. Вмешивается третья сила - дисциплина, и сознание долга берет верх". Так ли это? Наш генерал, Иван Васильевич Панфилов, говорил об этом по-другому. Когда-то, еще в Алма-Ате, в ночном разговоре (пока не расспрашивайте, не отвлекайтесь, - я потом передам весь разговор) Панфилов сказал: "Солдат идет в бой не умирать, а жить!" Мне полюбились эти слова, я иногда повторял их. Теперь, готовясь к первому бою, думая о батальоне, которому выпало на долю драться под Москвой, я вспомнил Панфилова, вспомнил эти слова. Неужели воля к жизни, инстинкт сохранения жизни - могучий первородный двигатель, свойственный всему живому, - проявляется только в бегстве? Разве он же, этот самый инстинкт, не разворачивается вовсю, не действует с бешеной яростью и мощью, когда живое существо борется, дерется, царапается, кусается в смертельной схватке, защищается и нападает? Нет, в этой небывалой войне за будущее нашей Родины, за будущее каждого из нас, любовь к жизни, воля жить, неистребимый инстинкт самосохранения должен стать для нас не врагом, а другом. Но как пробудить и напрячь его? В определенный час по расписанию в ротах проводились беседы или чтения газет вслух. Я решил пойти в этот час в подразделения - послушать, что говорят бойцам политруки. В первой роте занятия проводил политрук Дордия. Не расставаясь с винтовками, бойцы кучкой сидели под открытым небом близ окопов. Падал редкий снежок. На темной хвое появились первые, еще просвечивающие белые мазки. Вокруг все было тихо, но каждый посматривал вдаль с особым чувством - каждый ждал: вот-вот там все загрохочет; со свистом и воем, о каком знали пока лишь по рассказам, полетят мины и снаряды; по полю, оставляя черные полосы на раннем снегу, двинутся стреляющие на ходу танки, из лесу выбегут, припадая к земле и вновь вскакивая, люди в зеленых шинелях - те, что идут нас убить. Дордия держал речь, заглядывая изредка в бумажку. Это были правильные слова, это были святые истины. Я услышал, что германский фашизм вероломно напал на нашу Родину, что враг угрожает Москве, что Родина требует от нас, если нужно, умереть, но не пропустить врага, что мы, бойцы Красной Армии, обязаны сражаться, не жалея самого драгоценного - жизни. Я посмотрел на бойцов. Они сидели, прижавшись друг к Другу, опустив головы или глядя в пространство, угрюмые, усталые. Эх, политрук Дордия, что-то плохо тебя слушают. Чувствовалось: он и сам, мечтательный Дордия, до войны учитель, мучается этим. Он не гость в батальоне. Ему, как и тем, перед которыми он говорил, предстоял первый в его жизни бой. Выть может, завтра, послезавтра ему придется с колотящимся сердцем под огнем перебегать из окопа в окоп, когда рядом с грохотом будет вздыматься земля. И там, а не под тихим небом беседовать с бойцами. Впоследствии я видел его в такие часы - у него была и своя улыбка, и свои, не записанные на бумажку слова. Но в тот день, переживая, как и все, что-то для него бесконечно важное, он не мог или не умел донести это чувство до сердца бойцов. Он повторял: "Родина требует", "Родина приказывает"... Когда он произносил: "стоять насмерть", "умрем, но не отступим", по тону чувствовалось, что он выражает свои думы, созревшую в нем решимость, но... Зачем говоришь готовыми фразами, политрук Дордия? Ведь не только сталь, но и слова, даже самые святые, срабатываются, "пробуксовывают", как шестерня со стершимися зубьями, если ты не дал им свежей нарезки. И зачем ты все время твердишь "умереть, умереть"? Это ли теперь надо сказать? Ты, наверное, думаешь: в этом жестокая правда войны - правда, которую надо увидеть, не отворачивая взора, надо принять и внушить. Нет, Дордия, не в этом, не в этом жестокая правда войны. Я подождал, пока Дордия кончит. Потом поднял одного красноармейца: - Ты знаешь, что такое Родина? - Знаю, товарищ комбат. - Ну, отвечай... - Это наш Советский Союз, наша территория. - Садись. Спросил другого: - А ты как ответишь? - Родина - это... это где я родился... Ну, как бы выразиться... местность... - Садись. А ты? - Родина? Это наше Советское правительство... Эта... Ну, взять, скажем, Москву... Мы ее вот сейчас отстаиваем. Я там не был... Я ее не видел, но это Родина... - Значит, Родины ты не видел? Он молчит. - Так что же такое Родина? Стали просить: - Разъясните! - Хорошо, разъясню... Ты жить хочешь? - Хочу. - А ты? - Хочу. - А ты? - Хочу. - Кто жить не хочет, поднимите руки. Ни одна рука не поднялась. Но головы уже не были понурены - бойцы заинтересовались. В эти дни они много раз слышали: "смерть", а я говорил о жизни. - Все хотят жить? Хорошо. Спрашиваю красноармейца: - Женат? - Да. - Жену любишь? Сконфузился. - Говори: любишь? - Если бы не любил, то не женился. - Верно. Дети есть? - Есть. Сын и дочь. - Дом есть? - Есть. - Хороший? - Для меня не плохой... - Хочешь вернуться домой, обнять жену, обнять детей? - Сейчас не до дому... надо воевать. - Ну а после войны? Хочешь? - Кто не захочет... - Нет, ты не хочешь! - Как не хочу? - От тебя зависит - вернуться или не вернуться. Это в твоих руках. Хочешь остаться в живых? Значит, ты должен убить того, кто стремится убить тебя. А что ты сделал для того, чтобы сохранить жизнь в бою и вернуться после войны домой? Из винтовки отлично стреляешь? - Нет. - Ну вот... Значит, не убьешь немца. Он тебя убьет. Не вернешься домой живым. Перебегаешь хорошо? - Да так себе. - Ползаешь хорошо? - Нет. - Ну вот... Подстрелит тебя немец. Чего же ты говоришь, что хочешь жить? Гранату хорошо бросаешь? Маскируешься хорошо? Окапываешься хорошо? - Окапываюсь хорошо. - Врешь! С ленцой окапываешься. Сколько раз я заставлял тебя накат раскидывать? - Один раз. - И после этого ты заявляешь, что хочешь жить? Нет, ты не хочешь жить! Верно, товарищи? Не хочет он жить? Я уже вижу улыбки, - у иных уже чуть отлегло от сердца. Но красноармеец говорит: - Хочу, товарищ комбат. - Хотеть мало... желание надо подкреплять делами. А ты словами говоришь, что хочешь жить, а делами в могилу лезешь. А я оттуда тебя крючком вытаскиваю. Пронесся смех, первый смех от души, услышанный мною за последние два дня. Я продолжал: - Когда я расшвыриваю жидкий накат в твоем окопе, я делаю это для тебя. Ведь там не мне сидеть. Когда я ругаю тебя за грязную винтовку, я делаю это для тебя. Ведь не мне из нее стрелять. Все, что от тебя требуют, все, что тебе приказывают, делается для тебя. Теперь понял, что такое Родина? - Нет, товарищ комбат. - Родина - это ты! Убей того, кто хочет убить тебя! Кому это надо? Тебе, твоей жене, твоему отцу и матери, твоим детям! Бойцы слушали. Рядом присел политрук Дордия, он смотрел на меня, запрокинув голову, изредка помаргивая, когда на ресницы садились пушинки снега. Иногда на его лице появлялась невольная улыбка. Говоря, я обращался и к нему. Я желал, чтобы и он, политрук Дордия, готовивший себя, как и все, к первому бою, уверился: жестокая правда войны не в слове "умри", а в слове "убей". Я не употреблял термина "инстинкт", но взывал к нему, к могучему инстинкту сохранения жизни. Я стремился возбудить и напрячь его для победы в бою. - Враг идет убить и тебя и меня, - продолжал я. - Я учу тебя, я требую: убей его, сумей убить, потому что и я хочу жить. И каждый из нас велит тебе, каждый приказывает: убей - мы хотим жить! И ты требуешь от товарища - обязан требовать, если действительно хочешь жить, - убей! Родина - это ты. Родина - это мы, наши семьи, наши матери, наши жены и дети. Родина - это наш народ. Может быть, тебя все-таки настигнет пуля, но сначала убей! Истреби, сколько сможешь! Этим сохранишь в живых его, и его, и его (я указывал пальцем на бойцов) - товарищей по окопу и винтовке! Я, ваш командир, хочу исполнить веление наших жен и матерей, веление нашего народа. Хочу вести в бой не умирать, а жить! Понятно? Все! Командир роты! Развести людей по огневым точкам. Раздались команды: "Первый взвод, становись!", "Второй взвод, становись!.." Бойцы вскакивали, бегом находили места, расправляли, как требовалось, плечи. Быстро подравнивалась колеблющаяся линия штыков. Ясно чувствовалось: это воинский строй, это дисциплинированная, управляемая сила. Интервалы меж взводами казались гнездами, где плотно сидят невидимые скрепы. Может быть, моя речь была несколько наивна, но в ту минуту мне казалось: я достиг своего. Не поступаясь ни долгом, ни честью, люди освобождались от навязчивого, придавливающего слова "умереть".

5. ГЕНЕРАЛ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ ПАНФИЛОВ

Он приехал к нам на следующий день, тринадцатого. Мы не ждали его, но вышло так, что, как нарочно, в штабе сидели вызванные мною командиры рот. Надо ли описывать наше штабное помещение? Посмотрите вокруг: там, в подмосковном лесу, нашим обиталищем был такой же блиндаж - врытая в землю бревенчатая сырая коробка, к стенкам которой нельзя прислониться: прилипнешь к смоле. День и ночь горела лампа. Наружу в разных направлениях выбегали провода, словно зажатые здесь в кулаке. Командиры помечали на картах схему минных полей, которые предстояло заложить ночью. Для колесного движения оставался открытым лишь большак с мостом у села Новлянского; другие подходы к рубежу минировались. На столе у лампы лежал большой лист шероховатой ватманской бумаги, на нем цветными карандашами была нанесена схема нашей обороны. Схему вычертил начальник штаба Рахимов. Он отлично рисовал и чертил. Я сберег этот лист. Хотите взглянуть?.. Красиво? Не только красиво, но и точно. Эта вьющаяся голубоватая лента - река Руза. Ломаная полоса по берегу - эскарп. Темно-зеленым очерчены леса. Черные точки на той стороне - минные поля. Некрутые красные дуги с обращенной на запад щетиной - наша оборона. Разными значками - видите, они тоже все красные - помечены окопы стрелков, пулеметные гнезда, противотанковые и полевые орудия, приданные батальону. Линия, отмеренная нам, была, как известно, очень длинной: семь километров - батальону. Мы растянулись, как потом говорил Панфилов, "в ниточку". Даже в тот день, тринадцатого октября, я все еще не допускал мысли, что в районе Волоколамского шоссе лишь эта ниточка окажется на пути у немцев, когда они, стремясь к Москве, выйдут на "дальние подступы", к нашему рубежу. Но... Командиры рот сидели у лампы, помечая у себя на топографических картах минные поля. Шел шутливый разговор - о тринадцатом числе. - Для меня оно счастливое, - говорил лейтенант Заев, командир пулеметной роты, - я родился тринадцатого и женился тринадцатого. Что начну тринадцатого - все удается, что пожелаю - все исполнится. У него была особая манера говорить. Он бурчал себе под нос, и не всегда было ясно, шутит он или серьезен. - Что ж, например, вы сегодня пожелали? - спросил кто-то. Все с интересом взглянули на худое, крупной кости, расширяющееся книзу лицо Заева. За ним знали способность "отчубучивать". - Фляжку коньяку! - буркнул он и захохотал. Вошел начальник штаба Рахимов. Он всегда двигался быстро и бесшумно, словно не в сапогах, а в чувяках. - Товарищ комбат, ваше приказание выполнено, - сказал он обычным, спокойным тоном. Я послал его с конным взводом в дальнюю разведку выяснить, далеко ли от нас идут бои. В штабе полка об этом не знали ничего определенного. И вот Рахимов вернулся неожиданно быстро. - Выяснили? - Да, товарищ комбат. - Докладывайте. - Разрешите письменно? - спросил он, протягивая сложенный листок. На бумаге были три слова: "Перед нами немцы". Меня охватил холодок. Неужели вот он, наш час? Умен, очень умен Рахимов! Узнав от часового, что я в блиндаже не один, он, перед тем как войти, доверил эти три слова бумаге, чтобы не произносить их вслух, чтобы ни видом, ни тоном не внести сюда страха. Я поймал себя на том, что и мне хочется скрыть это сообщение от других, словно этим я мог сделать недействительной действительность - отстранить, оттолкнуть ее. Я взглянул на цветную схему, увидел минные поля, реку, очерченную противотанковым отвесом, окопы, крытые четырьмя-пятью рядами бревен, пулеметы и орудия; представил еще одно: человека в шинели, бойца. Я спросил по-казахски: - Ты видел сам? Рахимову я безусловно доверял и все-таки спросил. - Да. - Где? - За двадцать - двадцать пять километров отсюда: в селе Середа и в других деревнях. - А этот промежуток? Что там? - Ничья земля. - Ну, - сказал я по-русски, - ваше желание, Заев, кажется, исполнится: в наш адрес прибыло много фляжек с коньяком... Все вопросительно смотрели. - ...и с ромом, - продолжал я. - Перед нами немцы. Рахимов, сообщите обстановку. Рахимова выслушали молча, и лишь Заев буркнул: - Вот и хорошо! - Чего же хорошего? - спросил кто-то. - А стоять лучше? Перестоялись. Не спросив разрешения, в блиндаж вбежал мой коновод Синченко. - Товарищ комбат! Генерал сюда идет... - громко зашептал он. Я быстро надел шапку, поправил гимнастерку и кинулся навстречу. Но дверь уже открылась. К нам входил командир дивизии генерал-майор Иван Васильевич Панфилов. Я вытянулся и отрапортовал: - Товарищ генерал-майор! Батальон занимается укреплением оборонительного рубежа. Командиры рот копируют схему минных заграждений. Командир батальона старший лейтенант Баурджан Момыш-Улы. Панфилов спросил: - Чрезвычайные происшествия были? "Знает!" - мелькнуло у меня. Я ответил: - Да, товарищ генерал. Трус, ранивший себя в руку, был расстрелян перед строем. - Почему не предали суду? Волнуясь, я стал объяснять. Я говорил, что при других обстоятельствах я отдал бы его под суд. Но в данном случае надо было реагировать немедленно, и я принял на себя ответственность. Панфилов не перебивал. Впервые видел я его в полушубке. Мягкий, белой юфти полушубок, чуть отдававший приятным запахом дегтя, не перешитый по фигуре, был ему широк, но уже обмялся и, не топорщась, выказывал впалую его грудь, наискось перехваченную портупеей, и сутуловатую спину. Слушая, генерал смотрел вниз, склонив морщинистую шею. Мне казалось, он не одобряет меня. - Сами расстреляли? - спросил он. - Нет, товарищ генерал: расстреляло отделение, командиром которого он был, но приказал я. Панфилов поднял голову. Густые, круто изломанные брови над маленькими, чуть раскосыми глазами были сдвинуты. - Правильно поступили, - сказал он. Потом, подумав, повторил: - Правильно поступили, товарищ Момыш-Улы. Напишите рапорт. Только теперь он, казалось, заметил, что вокруг все стоят. - Садитесь, товарищи, садитесь! - проговорил он и, расстегнув поясной ремень, стал снимать полушубок. В суконной гимнастерке с незаметными, защитного цвета, звездами сутуловатость обозначилась резче. - Однако у вас, товарищ Момыш-Улы, холодновато! Почему не топите? И горячего чайку, наверное, нет? Подойдя к железной печке, он потрогал остывшую трубу, заглянул за печку, словно что-то искал, увидел топор и, присев на корточки, стал ловко, придерживая полено рукой, несильными меткими ударами откалывать мелкие полешки. К нему подбежал Рахимов: - Товарищ генерал, разрешите, я... - Зачем? Я это люблю. В другой раз вам, конечно, самому придется позаботиться о своем командире. Такова была манера Панфилова - он нередко делал замечания не напрямик, а этаким боковым ходом. Но, смягчая даже и эту чуть заметную резкость, он ласково добавил: - Садитесь, товарищ Рахимов, садитесь! Сюда, на чурбачок. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь, кроме Панфилова, укладывал полешки таким способом - шалашиком. Некоторые, покрупнее, он сперва взвешивал в руке. Один раз положил было плашку, но, поколебавшись, вытащил. Не знаю, вам, может быть, кажется, что, даже растапливая печь, генералу не пристало колебаться, но когда Панфилов, подсунув бересты, чиркнул спичкой, в печке сразу затрещало. С минуту он посидел у огня. Красноватые отсветы играли на пятидесятилетнем, с морщинками, но не усталом лице. - Ну вот, - сказал он, поднимаясь, - этак веселее... У вас готово, товарищ Момыш-Улы? - Готово, товарищ генерал. Я протянул короткий рапорт. Панфилов прочел у лампы, положил бумагу на стол, обмакнул перо и, вздохнув, написал: "Утверждаю". На столе, как вы знаете, лежала отлично вычерченная схема нашей обороны. Отодвинув рапорт, Панфилов долго смотрел на схему. - Закупорились, кажется, не плохо, - сказал он. - Но... Чисто русским жестом он почесал затылок. - Я потом с вами, товарищ Момыш-Улы, пройдусь. Посмотрю на местности... Обстановку знаете, товарищи? Ответили неуверенно. Панфилов достал из полевой сумки карту, уже чуть потрепанную, чуть потертую в сгибах, развернул и расстелил поверх схемы. - Давайте-ка, товарищи, поближе, - сказал он. - Противник прорвался здесь и здесь. Он указал несколько пунктов вблизи Вязьмы и, оглядев лица - всем ли видно, всем ли понятно, - продолжал: - Наши войска дерутся в районе Гжатска и Сычовки. Вот главные узлы сопротивления. Не нажимая, он очертил тупым концом карандаша несколько неправильной формы кругловатых фигур в различных местах карты. Потом опять оглядел всех нас. - Вы, может быть, думали, - сказал он, положив карандаш, - что вояки, которые в эти дни проходили мимо нас, это и есть наша армия? Он улыбнулся, от маленьких глаз побежали гусиные лапки. Никто не решился кивнуть, только Заев мотнул головой. - Признавайтесь, думали? Никто не ответил. Панфилов затронул то, что тяжестью лежало на сердце у каждого. - Нет, товарищи, армия дерется. Вы думаете, немцы дали бы нам сидеть здесь столько времени, если бы с ними не сражались наши боевые части? Сейчас противник вышел к нашей линии, но небольшими силами... Его сковывают войска, которые сражаются у него в тылу. У дивизии очень растянутая линия, но... Панфилов помолчал. - Нашей дивизии придано несколько артиллерийских противотанковых полков. Цифру я вам не назову. Это артиллерия Главного Командования. Вновь взяв карандаш, Панфилов опять стал смотреть на карту. Его стриженая голова, черные волосы которой, казалось, были поровну - баш на баш - перемешаны с белыми, склонилась, пробегающие по топографическим значкам глаза сощурились, словно стараясь разглядеть что-то неясное. - В чем же теперь задача? - негромко произнес он, как бы спрашивая самого себя. - Задача в том, чтобы встретить немцев этой артиллерией там, где они нанесут главный удар. Можете, товарищи командиры, передать это бойцам. Впрочем... Через сколько времени, товарищ Момыш-Улы, сможете собрать батальон? - По тревоге, товарищ генерал? - Нет, зачем по тревоге... Час достаточно? - Да, товарищ генерал. Приезжая к нам, Панфилов обычно после проверки боеготовности беседовал с батальоном. Он достал часы и подумал, поглаживая большим пальцем стекло. - Не надо, товарищ Момыш-Улы. Не смогу - этот маленький старшина не позволяет, - он указал на часы. - Ну вот, товарищи командиры, начнем воевать... Полезет немчура - уложим. Еще полезет - еще уложим. Перемалывать будем... Панфилов поднялся, и все тотчас встали. - Перемалывать... Панфилов повторил это слово и словно прислушался, как оно звучит. - Вы меня поняли? Почти всегда Панфилов, заканчивал этим вопросом, всматриваясь в лица тех, с кем говорил. - А теперь... теперь не худо бы стакан чайку с дороги... Намек, товарищ комбат, кажется, был? Я закричал: - Синченко! Самовар! Бегом! - Ого! Вы и самоваром обзавелись? Добре... Все улыбались. Панфилов заражал ненаигранной, неподчеркнутой уверенностью. Отпустив командиров, он сложил и спрятал карту. Вбежал Синченко с кипящим самоваром. - Легче, легче, - сказал Панфилов. - Зачем с самоваром бегать? - На то война, товарищ генерал, - бойко ответил Синченко. - Для беготни? Синченко ловко водрузил на стол самовар. - Бегаю с расчетом, товарищ генерал. Это Панфилову понравилось. - Добре, добре, - сказал он. - Но теперь, товарищ, воевать нам придется не с расчетом. - А с чем, товарищ генерал? - С тройным расчетом. - Панфилов засмеялся. - Зеленого чая нет? Долго прожив в Средней Азии, Панфилов привык там к этому чаю. - Не имеется, товарищ генерал. - Жаль... Ну-ка, что завариваете? Синченко подал начатый пакет. Панфилов посмотрел обертку, понюхал: - Неплохой... Немного выдохся. В коробочку бы, товарищ... Ну-ка, давайте чайник, я займусь. Дважды выполоскав кипятком небольшой белый чайник, он кинул туда щепотку, заглянул, прищурился и немного добавил. Потом без воды поставил на конфорку. - Пусть согреется, пооживет, - пояснил он. Перед нами были немцы, позади - Москва, а Панфилов у переднего края с толком и вкусом заваривал чай. - Схему, товарищ Момыш-Улы, не убирайте, - сказал он. - Давайте-ка вместе взглянем... Вы, товарищ Момыш-Улы, что-то невеселый. Панфилов спросил мягко, а я чуть не упал, словно изо всей силы он ударил меня этим вопросом. Ведь лишь вчера я сам это же сказал бойцу. Неужели и я таков же? - Что вас, товарищ Момыш-Улы, смущает? Не вставайте - сидите, пожалуйста, сидите. - Видите ли, товарищ генерал... - С досадой я уловил в своем тоне неуверенность, ту самую, которую вытравлял у других. - Скажите, товарищ генерал, батальону так и придется держать семь километров? - Нет. - Панфилов помолчал и, прищурившись, улыбнулся. - Нет. Сегодня я снимаю одну роту вашего полка. Потом, может быть, возьму другую. Так что вам, товарищ Момыш-Улы, придется еще прихватить километр-полтора. - Еще километр? - А как же быть, товарищ Момыш-Улы? Посоветуйте. Панфилов сказал это без малейшей иронии и вместе с табуреткой придвинулся ко мне, как всегда, очень живо, словно я, старший лейтенант, мог действительно что-то посоветовать генералу. - Как же быть? - повторил он. - Ведь у нас ниточка, порвать ее не трудно. Ну, порвет где-нибудь... А дальше? Он с любопытством посмотрел на меня, ожидая ответа. Я молчал. - Вот из-за этого-то "дальше" я и снимаю роты. Неосторожно? Он спросил меня, словно это сказал я, но я слушал, не раскрывая рта. - Сейчас, товарищ Момыш-Улы, нельзя быть осторожным. Сейчас надо быть... - он лукаво прищурился, - трижды осторожным. Тогда, думаю, мы сможем на этой полосе до Волоколамска его с месяц поманежить. - До Волоколамска? Отступать, товарищ генерал? - Думаю, сидеть на месте не придется, а действовать так, чтобы, где бы он ни прорвался, везде перед ним были наши войска. Вы меня поняли? - Да, товарищ генерал, но... - Говорите, говорите. Что вас еще смущает? Бойцы побаиваются немца, да? - Да, товарищ генерал. Стараясь быть кратким, я стал докладывать. Впрочем, здесь не вполне подходит это слово. Панфилов умел слушать столь живо, что казалось - говоришь что-то очень для него существенное, что-то очень умное. Я сам не заметил, как стал не докладывать, а рассказывать, рассказывать так, как видел и чувствовал. Когда я умолк, Панфилов некоторое время думал. - Да, товарищ Момыш-Улы, - произнес он наконец, - сейчас нам ничто другое не страшно. Только это страшно. Он встал, подошел к самовару, налил в чайник кипятку, вновь поставил на конфорку и вернулся. Не садясь, он склонился над разрисованным листом и опять, как при первом взгляде, сказал: - Закупорились крепко. Это однако, не звучало одобрением. - Что-то очень сперто. Не мало ли вы тут оставили проходов? - Взяв карандаш, он указал на минные поля. - Не заперли ли вы, товарищ Момыш-Улы, самих себя? - Но ведь это впереди, товарищ генерал, - удивленно сказал я. - То-то и оно, что впереди. Не шевельнешься, тесно. Подумалось: "Тесно? У меня на семи километрах тесно? Что он говорит?" Не нажимая, Панфилов тонкими штрихами пометил несколько проходов в минных заграждениях. Я все еще не понимал - зачем? А Панфилов легкими касаниями простого черного карандаша - иных он не любил - перечеркнул красивый оттиск нашей оборонительной линии и наметил стрелку, устремленную вперед, в расположение немцев. Я не мог сообразить, чего он хочет. Чтобы мы пошли в наступление, чтобы атаковали скапливающуюся немецкую армию? И это после того, как он сообщил, что снимает роту, что батальону предстоит растянуться еще на километр-полтора? После того как говорил, что теперь надо быть трижды расчетливым и трижды осторожным? После того как произнес: "до Волоколамска"? И что это - приказ? Но разве так приказывают? - На вашем месте, - сказал он, легонько штрихуя стрелку, - я вот о чем подумал бы... От острия стрелки, направленной в расположение немцев, он провел завиток, обозначающий возвращение на рубеж, и взглянул на меня. - ...подумал бы... А то в вашей картинке даже и мысли об этом я не вижу. Вынув часы, Панфилов повернулся к самовару: - Этот господин тоже требует внимания. Давайте-ка по стакану чаю - и пойдем. - Ночевать у нас будете, товарищ генерал? - спросил Синченко. - Нет, товарищ. Теперь ночевать некогда, теперь и ночью приходится дневать. Он улыбнулся, снял чайник, поднял крышку, понюхал и сказал: - Вот это напиток. Подавая мне стакан, он хитро прищурился: - А ведь сегодня у нас небольшой юбилей - нашей дивизии сегодня стукнуло ровно три месяца от роду. Следовало бы ознаменовать поосновательнее, но... это успеется... И ровно три месяца, как мы с вами, товарищ Момыш-Улы, первый раз встретились. Помните, как вы лихо промаршировали? И он опять улыбнулся.

6. ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД

Да, я помнил. Это было ровно три месяца назад, тринадцатого июля тысяча девятьсот сорок первого года. В военном комиссариате Казахстана, где я служил инструктором, полагался перерыв на обед от двенадцати до часу. Пообедав, я шел из столовой. Вижу, среди двора стоит невысокий сутуловатый человек в генеральской форме. Рядом два майора. В Алма-Ате мы редко встречали генералов. Я присмотрелся. Генерал стоял спиной ко мне, заложив руки назад и слегка расставив ноги. Лицо, видное вполоборота, показалось мне очень смуглым - почти таким же черным, как мое. Опустив голову, он слушал одного из майоров. Из-под высокого генеральского воротника выглядывала исчерна-загорелая, в крупных морщинах шея. Как артиллерист, я носил шпоры и - должен сознаться в этой слабости - не простые, а серебряные на концах, с так называемым малиновым звоном. Минуя генерала, дал строевой шаг. Впечатал ногу - дзинь. Другую - дзинь. Генерал повернулся. В усах, подстриженных двумя квадратиками, не проглядывала седина. Заметно выдавались скулы. Сощуренные узкие глаза были прорезаны по-монгольски, чуть вкось. Подумалось: татарин. Войдя в комнату, я спросил товарищей: - Что за генерал? Зачем он к нам пришел? Мне объяснили: это генерал Панфилов, военный комиссар Киргизии. Знаете ли вы, что такое военный комиссар республики? Это глава военкомата - советского учреждения, ведающего учетом военнообязанных, допризывной подготовкой. Между нашими двумя военкоматами - казахским и киргизским - существовал договор социалистического соревнования. Раз или два в год договор перезаключался. Все думали, что для этого, вероятно, и приехал генерал. Я сел за стол, придвинул папку, раскрыл. Помню, в тот день я составлял план комсомольского кросса. Это было, конечно, нужным и важным, но во мне жило тягостное неудовлетворение. Почти месяц назад началась война, в газетах появлялись названия новых направлений, новых городов, захваченных врагом, а я, старший лейтенант Красной Армии, сидел в Алма-Ате, за три тысячи километров от фронта, и составлял план кросса. Не то. Не то, Баурджан. Отворилась дверь, и вошел генерал. С ним оба майора. Мы встали. - Садитесь, садитесь, - сказал генерал. - Здравствуйте... Кто здесь старший лейтенант Момыш-Улы? Что такое? Почему он спрашивает меня? Я взволнованно встал. Генерал улыбнулся. - Садитесь, товарищ Момыш-Улы, садитесь. Он говорил хрипловато и негромко. Подойдя ко мне, он придвинул стул, сел, снял генеральскую, с красным околышем, фуражку и положил на стол. В черных волосах, стриженных под машинку, обильно пробивалась седина. В фигуре, в лице, в манере говорить и держаться не было, казалось, ничего повелевающего. И лишь брови, круто изломанные почти под прямым углом, странно противоречили этому. Бровей, как и усов, седина не коснулась. - Будем знакомы, - сказал он. - Меня зовут Иван Васильевич Панфилов. Знаете ли вы, что у вас в Алма-Ате будет формироваться новая дивизия? - Нет, не знаю. - Так вот, командиром дивизии назначен я. По приказу Среднеазиатского военного округа вы направлены в дивизию в качестве командира батальона. Он достал и вручил мне предписание. - Сколько времени вам нужно, чтобы сдать дела? - Не много. Могу через два часа явиться. Он подумал. - Этого не надо. Вы женаты? - Да. - Тогда сегодня прощайтесь с семьей и приходите ко мне в двенадцать часов завтра. Назавтра без пяти минут двенадцать я всходил по широким ступеням на крыльцо Дома Красной Армии. Мне указали комнату, где поселился генерал. Чуть сутулясь, вобрав голову в плечи, он сидел за большим письменным столом, просматривая какие-то бумаги. В дальнейшем мне довелось много встречаться с Панфиловым, но лишь в этот раз я видел его с бумагами. Единственной бумагой, которая потом, под Москвой, всюду сопровождала его, была топографическая карта. Карта лежала перед ним и теперь. Я ее сразу узнал: это был план города и окрестностей Алма-Аты. На ней лежали с отстегнутым ремешком карманные часы. Взглянув на часы, генерал быстро поднялся и, отодвинув тяжелое кресло, выбрался из-за стола. Походка была легкой, в ней не чувствовался возраст. Мы разговаривали стоя. Панфилов то прохаживался, то останавливался, заложив руки за спину и слегка расставив ноги. - Так вот, товарищ Момыш-Улы, - начал он, - дивизии пока нет. Ни штаба нет, ни полков, ни батальона. И вам, значит, командовать некем. Но все это будет, все это мы сформируем. А пока вам придется мне помочь. Я хочу с вами посоветоваться... Генерал шагнул к столу, перелистал бумаги, нашел нужную, взял толстый красный карандаш, повертел и, обернувшись ко мне, сказал: - Вот, товарищ Момыш-Улы, самый глупый карандаш на свете. - Почему, товарищ генерал? - Потому что им пишут резолюции, - шутливо ответил он и продолжал: - Этим карандашом, не зная дела, очень легко все, что угодно, решить в две минуты. Провел черту на карте и готово: вопрос решен. Наложил резолюцию - и готово: вопрос решен. Возьмите-ка его, чтобы он мне не попадался. Но и сами, товарищ командир батальона, пореже пользуйтесь им. Передав с улыбкой карандаш, он затем озабоченно спросил: - Как вы думаете, где бы нам побыстрее полудить котлы? В моем взгляде выразилось, вероятно, изумление, и генерал разъяснил: - Ведь наша дивизия будет вроде ополченской: она формируется сверх плана. На новенькое рассчитывать нечего. И требовать не станем. Пришлось отвечать и на многие другие, большей частью такие же странные вопросы, причем я не мог отделаться от впечатления, что Панфилов интересуется тем, чем, казалось бы, не пристало интересоваться генералу. Напоследок, протянув бумагу, он дал мне поручение. - Тут указаны адреса помещений, - сказал он, - которые выделены нам для формировочных пунктов. Надо взглянуть, проверить, все ли они подходящи. Посмотрите дворы, будет ли где шагать, имеются ли кухни, плиты, кипятильники? Я опять удивился: прилично ли генералу заниматься этим? Отдавая мне список и вглядываясь в мое лицо, Панфилов спросил: - Вы поняли меня? - Да, товарищ генерал. Он взял часы. - Сколько времени вам для этого понадобится? - К вечеру сделаю, товарищ генерал. Круто изломанные брови недовольно поднялись. - Что значит - к вечеру? - К шести часам, товарищ генерал. Он подумал. - К шести... Нет. Доложите мне об исполнении в восемь часов. Проходили дни, я исполнял мелкие поручения генерала. Меж тем рождалась дивизия, прибывали командиры. Однажды, выйдя от Панфилова, я увидел: навстречу идет полковник артиллерии. У него были длинные ноги и длинное лицо с двумя резкими морщинами у рта. Я посторонился. Полковник взглянул на мои петлицы и остановился. - Артиллерист? - отрывисто спросил он. - Да, товарищ полковник. - В мое распоряжение? - Не могу знать. Назначен командиром батальона. - В пехоту? Как так? Идемте к генералу. По ходу разговора у генерала я понял, что стремительный полковник был только что прибывшим командиром артиллерийского полка нашей дивизии. - Прикажите ему, товарищ генерал, отправиться в мое распоряжение. И пусть принимает сегодня же дивизион. Панфилов обратился ко мне: - А вы, товарищ Момыш-Улы, что об этом думаете? Справитесь с дивизионом? - Нет, товарищ генерал, не справлюсь. Панфилов уселся поудобнее. В сощуренных, монгольского разреза глазах мелькнуло любопытство. Такова была одна из его черточек: не погашенное возрастом, удивительное в его годы любопытство. Он, казалось, с интересом ожидал: "А ну, что скажете вы, полковник?" - Как не справитесь? - сердито спросил полковник. - Батареей командовали? - Да. - Ну и хорошо... Или, может быть, вместо вас послать в дивизион майора? Может быть, окончившего академию? Таких ни одного нам не дадут. Прошу, товарищ генерал, считать вопрос решенным. Но я почтительно и твердо сказал: - Я, товарищ генерал, обязан быть честным. С дивизионом не справлюсь, мое образование недостаточно. Знаете ли вы, кто виноват в моем упорстве? Профессор Дьяконов, даже и не подозревающий, вероятно, о моем существовании. Ему, автору капитального трехтомного труда "Теория артиллерийского огня", поклоняются артиллеристы. Не зн
Источник: http://lib.ru/PROZA/BEK/volokola.txt



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Пуловеры И Джемперы Елена Вязалочка - Лучшие Детский плед, связанный на вилке


Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками Розовая безрукавка с кружевными планками